"Хорошо там, где нас нет"
(общеизвестная мудрость)
Когда я говорю, что Америка по своему внутреннему содержанию стоит к России значительно ближе большинства зарубежных и, особенно, европейских, стран со мной многие пытаются пуститься в длительные дискуссии. Однако, в моем понимании "американского образа жизни" это проглядывается все отчетливее и отчетливее с каждым посещением "чрева империализма", по которому пролетарии всех стран долгие годы безуспешно пытались нанести смертельный удар серпом и молотом. США - великая страна. Богатая, сытая, мощная, консервативно, с ослиным упрямством придерживающаяся раз и навсегда узаконенного главенства Его Величества Доллара, удивительно успешно насаждающая эту технологию общественного сознания по всему миру и особенно удачно в нашей, ныне пластилиновой стране.
Я не люблю Америку. За ограниченность и некоторую тупость американцев и за тщетные попытки большинства наших бывших соотечественников вырваться из цепких лап своего менталитета и относительной моральной и материальной нищеты; за потрясающий бюрократизм и столь умелую организацию электронно-компьютерной и агентурной тотальной слежки за каждым своим жителем, что, по сравнению с применяемыми методиками, изощренные и страшные замашки товарища Берии выглядят бесприцельной стрельбой по воробьям; за постоянную, всеобщую переоценку своей значимости - от клерка в банке и постового полицейского до непоколебимых сверхлойеров и премьер-министра; за воспитанное мощнейшей идеологией с молоком матери безумное поклонение национальным символам и уникальные по своей наивности и показному пренебрежению к культуре негритянские (простите, "афроамериканские") "минипротесты" и кривляния...
Парадоксально, но за это же я и уважаю Америку. За то, что эта страна не дает людям расслабляться, не позволяет забывать, что любой человек, стоящий сегодня на верхней полке жизненной этажерки, может мгновенно свалиться оттуда, а его более проворный соперник уже займет освободившееся "место под солнцем".
Один мой коллега, съездивший туда впервые переводчиком билеберды большой "шишки", полчаса распускал сопли по всему моему кабинету с неподдельным упоением рассказавая, как его восихитили "приемы, встречи, экскурсии" и с каким бы удовольствием он рванул бы на берега Гудзона на ПМЖ, пока я, буквально не озверел и не накинулся на него с одним единственным вопросом - а ты хоть один доллар, кроме командировочных, пробовал заработать в Америке?!
...Я никогда не был в США по вопросам спорта, но мне приходилось зарабатывать доллары, мне приходилось общаться с множеством людей из разных слоев общества и с разным состоянием... То, что запомнилось, я попытаюсь в дальнейшем изложить.
P.S. Эмигрантов из СССР, стран СНГ и России прошу относиться к дальнейшему, как к моим личным наблюдениям, не претендующим на выражение мнения абсолютного большинства.
На этот раз "Боинг" был набит под завязку. Я протиснулся на свое место в конце салона для курящих и с трудом затолкал под сиденье ручную кладь в виде пары блоков Milde Seven, бутылки дорогого виски для Никитича, всегда встречающего меня у трапа в Шереметьево, и разных нью-йоркских безделушек, в спешном порядке набранных в "дьюти фри" шикарного терминала "Delta" бескрайнего аэропорта Джона Кеннеди. По незаметно установившейся традиции мы с Женькой пообедали в "зеленом" ресторанчике, столь любимым улетающими в Россию по той причине, что заказать и оплатить надо было только изумительно приготовленное мясное блюдо, а все остальное - салаты, бульоны, сыры, овощи и даже пирожные - входили в его стоимость. Так как доступ к бесплатным лакомствам был совершенно неограниченным, мои соотечественники, как могли, боролись с этой вопиющей бесхозностью и непродуманной ценовой политикой владельцев данного учреждения американского общепита. Вот и сейчас неподалеку от нас пировали пятеро каких-то совершенно одинаковых мужчин, в которых, не слыша языка, по манерам, одежде и присутствовавшему на столе гигантскому ассорти из "халявы" и литра "Абсолюта" однозначно угадывались наши соотечественники. Самым же занимательным было то, что впоследствии, в самолете те же дяди с каменными лицами, заблаговременно, как по команде нацепившие на головы идентичные ондатровые шапки, не моргнув глазом, проглотили и символический аэрофлотовский обед, запивая его, правда, уже "Смирновской".
Частые десятичасовые мучительные перелеты через океан постоянно ставили задачу убийства времени, проводимого в малоудобном для столь длительного полета кресле "эконом-класса". Правда, когда я улетал из до боли родного Шереметьево, Никитич, многозначительно переговаривал с девочками на регистрации, после чего я оказывался в "бизнесе", где первые два часа отбивался от стюардесс, убеждая их, что ни в каком виде не употребляю спиртное и знаю, что за него не придется платить. Постепенно, от перелета к перелету, я выработал некую стратегию, помогающую преодолеть страдания бездеятельности - в нее входили и искусственная недостаточность сна перед полетом, и плотный обед или завтрак, и заполнение всех документов на машины, специально оставленное на "время в пути". Это было тем более актуально, что в самолете мне никак не удавалось сосредоточиться на чтении или просмотре видеопрограмм, разнообразностью которых "Аэрофлот", мягко говоря, не отличается. Почему-то почти никогда не приходилось и поболтать с попутчиками, - отчасти от того, что мои путешествия почти всегда проходили вне "сезона", когда самолеты заполнялись едва на треть и люди рассаживались поодиночке, а, отчасти, от моей нелюбви к дорожному общению. Сейчас моей попутчицей оказалась красивая, светловолосая женщина лет тридцати пяти, одетая по-дорожному аккуратно и продуманно и расположившаяся у иллюминатора с журналом в руках и пачкой стомиллиметровых Marlboro Lights на откинутом столике. Наличие сигарет указывало, что она попала в этот салон не по причине отсутствия мест для некурящих, и мне не придется ежечасно смотреть на ее кислое выражение лица или бегать дымить в другой ряд. Наконец, самолет вырулил на взлетную полосу и занял место в хвосте длиннющей очереди таких же "Боингов", ДСов и А300 , готовящихся к старту. 767-й долго разгонялся, нехотя и тяжело оторвался от земли и, ворвавшись в облака, скрыл от нас, уже ставшие игрушечными, картонные домики Лонг-Айленда...
С Леной мы проболтали до посадки. Оказалось, что для того, чтобы продолжать работу над диссертацией в своем родном институте, она ежегодно уезжала на заработки в штат Вермонт, где преподавала в школе русского языка, открытой живущим там потомком российских князей, старающимся сохранить первозданные истоки нашей речи. Русский учили американцы, которых Лена явно недолюбливала, не понимая - зачем он им нужен.
- Понимаешь, выучить русский, чтобы читать в оригинале Пушкина или Толстого, они не смогут никогда. Русский настолько богат идиомами, настолько не поддается конструктивной логике, настолько сложен и многообразен, что дальше разговорного они вряд ли уйдут. Что - английский! Консервативный и простой, как пять копеек... Но самое интересное, что и разговорный русский им не нужен - учатся богатенькие тетки и дядьки, пенсионеры, причем исключительно для того, чтобы в будущей турпоездке в Россию суметь узнать сколько времени или как пройти на Красную площадь...
Сев на своего ученого конька-горбунка, Лена вываливала и вываливала на меня горы информации, в которых я постепенно тонул, как "Титаник". К середине полета я был уже убежден, что нам достался самый лучший в мире язык, обладать которым - это огромное счастье. Со своим мумбо-юмбовским английским мне трудно было оценивать его бедность или богатство, но Лена на примере Джека Лондона, Агаты Кристи и даже Селинджера разнесла "English" за десять минут в пух и прах, обвиняя всемирно известных и почитаемых мной писателей и в недостатке лексики, и в косноязычии, и даже в "сумбуре построения фраз"...
Об этом разговоре в воздухе я вспомнил, потому, что меня всегда поражала быстрое и безболезненное расставание наших людей даже с тем хорошим, что есть в нашей культуре, а если даже располовинить восторженные дифирамбы филолога, то надо признать, что язык-то у нас действительно "богат и могуч". Даже в Интернете, в конференциях, где общаются между собой русские, меня коробит от "сорри", "плиз" и "хай-бай". Что это - обыкновенный выпендреж, но перед кем и ради чего? Необходимость или удобство? Сомнительно... Неумышленное пренебрежение собственной культурой или осознанное стремление к культуре чужой? В Нью-Йорке эта страшная смесь из русского языка, наполненного абсурдными американизмами, первое время просто выворачивала меня наизнанку. Когда бывший директор магазина, а ныне развозчик запчастей, Фима Лахман из солнечной Бухары "делал деливери юзаного партса с восемьдесят пятой, пробираясь через констракшн и трафик и не получил за это хороший тип" мне хотелось крикнуть - ну, черт с тобой, ты уже не живешь в России - так говори тогда по-английски! Но бедный Фима не может говорить по-английски, он не умеет говорить по-английски! Когда меня познакомили с парнем, приехавшим три года назад из какого-то Мухосранска и он представился Гариком, а я его дважды назвал Игорем, за что был с неудовольствием поправлен, меня подмывало сказать ему - да будь ты среди американцев хоть Биллом, хоть Клинтоном, но прежде чем поправлять меня, такого же русского - посмотри в зеркало на свою рязанско-калужскую физиономию или, если хочешь, фейс и подумай - стоит ли при мне "становится в шестую позицию и надувать щеки", как это успешно делал "отец русской демократии", выпрашивая милостыню у входа в Провал?! Согласен, что есть вещи, которые просто необходимо называть общепринятыми американскими словами. "Грин карта", "сошл секьюрити", "рент", "карсервис", многие технические термины - глупо говорить это по-русски, да и нет таких слов в русском языке, но коверкать слова "мама" и "папа", это, извините, в моей голове до сей поры уложиться не может. Не выучив английский - забыть русский. Так можно остаться немым...К счастью, эта химера проникла далеко не во всех наших соотечественников. Многие, даже приехавшие в Штаты семь-восемь лет назад, не заразились этим вирусом и говорят нормально - когда надо - по-русски, когда надо - по-английски. Мой друг Женька, который к счастью, тоже не подпал под этой повальное убожеское влияние, как-то сказал мне - очень многие хотят стать американцами больше, чем им этого отпущено, и быстрее, чем они этого заслуживают...
...Самолет пошел на посадку.
Ну, вот мы и дома, - Лена погасила последнюю сигарету, и добавила: - наконец-то я спокойно поработаю. "Интересна я жизнь,- подумал я, - человек летает в США, чтобы учить русский и возвращается в Россию совершенствовать английский"
...Никитич заключил меня в объятия на глазах пограничников и, потащив к выдаче багажа, начал тараторить новости, а я ловил себя на мысли, что испуганно ожидаю нечто вроде, "сейчас пройдем кастом, дринькнем кофейку в ВИПе и подрайваешь домой делать слип..."
Я прилетел в Нью-Йорк первого января, покинув новогоднее застолье в родной деревне под Дмитровым в тот самый момент, когда сосед Егорыч, по обычаю, выпив все, что можно было налить в стакан, вышел босиком и в замызганой майке на тридцатиградусный мороз и с громогласным всеобщим поздравлением "С Новым годом, ...твою мать!" рухнул, как подбитый вражеской пулей солдат, в искрящийся инеем сугроб. Легкий, из-за почти полного отсутствия пассажиров, предпочитающих глотать шампанское за праздничным столом, а не в тесных креслах, самолет летчики довели до JFK за восемь часов. Пройдя сквозь лабиринт турникетов, сопровождаемый пристальными недружелюбными взглядами американских служащих, я вручил паспорт пограничнику, который быстро сосканировав визу и убедившись на экране компьютера, что за мной не числятся смертоубийства, случаи провоза наркотиков и нарушения правил дорожного движения, поинтересовался о предполагаемых сроках моего пребывания в США, после чего приколол степлером белую бумажку, становившуюся отныне моим главным документом, к странице паспорта и, широко зевнув, крикнул: "next!". Найдя на транспортере свой чемодан, я подошел к таможеннику, представлявшему из себя индуса в чалме, который бросив взгляд на мою декларацию неожиданно и как-то заговорщицки спросил: "Яблоки есть?". "Яблоки?!" - переспросил я, сомневаясь в психической нормальности таможенника и в своем слабеньком английском одновременно. Видимо, мой растерянный вид убедил индуса в моей непричастности к плодо-овощной контрабанде, потому что он кинул декларацию в стол и пропустил меня к выходу.
Женька, как всегда, опоздал, поэтому мне пришлось, после короткой отказной дискуссии с русскими "бомбилами", предлагающими чуть ли не даром отвезти меня в Бруклин, купив бутылку холодного чая, расположиться для томительного ожидания в пластмассовом кресле. Мой друг ворвался в зал через полчаса с видом человека, бросившего на минуту дела по управлению государством или прием родов. Заметив меня, он широко улыбнулся и спросил: "Ты на МиГ-29 что ли летел?". "Нет, это, похоже, ты на "Запорожце" ехал. В следующий раз поеду на такси, чтобы ты умер от стыда". Женька подхватил тяжеленный чемодан и интересуясь, не загрузил ли я на всякий случай пару "Калашниковых" и ящик гранат, кряхтя потащил его к выходу. Машину он всегда парковал на стоянке, расположенной на крыше терминала, поэтому, прежде чем выйти на долгожданную улицу, нам пришлось прокатиться на лифте, на двери которого я, наряду с банальностями типа "no smoking", с удовлетворением обнаружил свеженацарапанную русскую матерную фразу, автор которой лаконично и четко определил свое негативное отношение ко всему происходящему на Восточном побережье.
Женька, мыкавшийся к тому времени в Нью-Йорке шестой год и прошедший за это время славный трудовой путь от рядового автослесаря до владельца автомастерской, в силу постоянной непосредственной близости к сломанным машинам ненавидел все, что передвигается по земле на колесах и гусеницах при помощи двигателя внутреннего сгорания столь люто, что этому чувству могли бы позавидовать даже итальянцы, подвешивавшие за ноги дуче Муссолини. Ни мощные и целеустремленные по форме "Корветы", ни роскошные и комфортабельные "Кадиллаки", ни общепризнанные и престижные "Лексусы" и "Мерседесы", не говоря уже о среднестатистических "Фордах" и "Ниссанах", не вызывали в опостылевшей ко всему железному женькиной душе ничего, кроме замшелой тоски и липкого омерзения. И только две машины удовлетворяли полностью то и дело возникающую у Женьки необходимость передвигаться по бренной земле. Первым исключением был "Понтиак Бонневиль" 1981 года, остатки окраса которого давали основания полагать, что изначально маляр придавал ему оттенки зеленой части спектра. Эта машина была куплена за сто долларов в двадцати шагах от автомобильной свалки, куда она бодро направлялась своим ходом, что несказанно удивило Женьку и предопределило "Понтиаку" отсрочку исполнения смертного приговора. Женька ездил на нем уже два года и за это время даже не попытался хоть однажды открыть капот, не говоря уже о таких сложных и дорогостоящих операциях, как замена масла или тормозных колодок. Кузов этой машины навевал ассоциации с американскими боевиками, действие которых развивается через неделю после всеобщей ядерной катастрофы. Восьмицилиндровый мотор, работавший явно не всеми "горшками", периодически издавал душераздирающие скрипы, но со странным упорством, на одной воле, продолжал тянуть свою предсмертную лямку. Апофеозом этой аудио-визуальной композиции являлось соло конвертора трансмиссии, разрезающее пространство кишковыворачивающим скрежетом. Любой московский гаишник, увидев такое чудовище на улицах столицы, немедленно бросил бы все дела и счел своим служебным и гражданским долгом, выполняемым даже с риском для жизни и с применением оружия, любой ценой преградить путь этому исчадию ада. Для американской же полиции, передвижение Женьки на данном рыдване, было достаточно подкреплено законодательно наличием страховки и "инспекшн", а так же на удивление исправной работой всех наружных осветительных приборов, включая левую фару, вывалившуюся из кузова и освещавшую асфальт под бампером из положения "вис" на токовых проводах, что по мнению местных блюстителей закона полностью обеспечивало аварийную безопасность. Второй женькиной автомобильной любовью был двухдверный "Бьюик Ле Сейбр" 1970 года рождения, купленный за ту же банальную сотню в том же самом месте. В эту семиметровую машину, в отличие от "Понтиака", которого Женька любил несколько "странною любовью", он вложил не только все доступные средства, но и душу, изможденную в постоянной борьбе за здоровье американских железных коней. Полтора года Женька упорно и собственноручно колдовал над "Бьюиком", не подпуская к нему ни друзей, ни механиков, пока тот не приобрел вид автомобиля, десять минут назад сошедшего с конвейера. Первозданную чистоту работы всех узлов и агрегатов дополнял фешенебельный экстерьер трехцветного сине-голубого кузова, литые диски непомерной ширины, тонированные стекла, кожаная крыша, а из сияющего чистотой нутра, навороченного по полной программе, доносились пленяющие звуки музыки, издаваемые шестисотваттной аппаратурой.
В багажник этого монстра Женька и уложил мой чемодан. Заплатив за паркинг скучающему негру в будке, мы покинули терминал и бесшумно выехали на пустынный хайвей. Между тем, мы перешли к довольно серьезному разговору, причиной которого было неудачное выступление в хоккейном матче женькиного напарника по владению станцией. Дело было в том, что компаньон моего друга, прибывший пару лет назад из солнечного Ташкента, где он несколько раз по телевизору видел снег и лед, решил на Кристмас посетить с женой горный курорт. Видимо, опьяненный свободой и свежим воздухом, и в порыве вкусить все ранее недоступные прелести жизни, он решил сыграть в хоккей на имевшемся неподалеку катке. Облачившись в неудобные щитки и надев на ноги коньки, напарник смело вышел на лед в надежде снискать себе лавры Гретцки или Мессье, откуда через пять минут и был вынесен бригадой скорой помощи с множественным переломом бедренной кости. Мало того, что начинающий узбекский хоккеист уложил себя в госпиталь, минимум, на четыре месяца, - это обстоятельство поставило их бизнес в весьма сложное положение, оставив три подъемника с двумя механиками, из которых сам Женька постоянно отвлекался на работу с клиентами, заказ запчастей и прочие организационные выкрутасы. Найти же толкового и опытного механика с инструментом и сложившейся клиентурой за короткий срок было, во-первых, непросто, а во-вторых, надо было учитывать перспективу возвращения в строй и несостоявшегося Фетисова. Короче, я оказался очень кстати: кое-какие автослесарные навыки у меня, слава Богу и автоспорту, были, минимальный опыт работы с американскими машинами я приобрел в прошлые приезды, когда посвящал из чисто спортивного интереса работе на станции все свободное время, свой инструмент женькин компаньон не утащил за собой в операционную и, главное, мой самолет через полтора месяца улетал в Россию, что предопределяло и передышку для принятия решения с наймом механика и отсутствие необходимости в каких-то гарантиях для нанимаемого работника. Надо сказать, что я сам предложил Женьке этот выход, ибо знал, что он будет умирать под подъемником, но не предложит приехавшему к нему другу взять в руки гайковерт. Посопротивлявшись, Женька внял голосу разума и тут же в Бьюике положил мне "для начала" триста пятьдесят долларов в неделю. Мои замечания, что за долгие годы нашей дружбы, начавшейся еще в период развитого социализма, ему тоже приходилось неоднократно вытаскивать меня из грязи, и что денежные знаки давно потеряли между нами оборот, Женька отрезал - "или зарплата, или близко не подходи к станции". "Хорошо", - согласился я, - "но платить ты мне будешь двести в неделю или я и вправду полтора месяца буду слоняться по экскурсиям!". На этом и порешили, и это, наверное, был единственный случай, когда слесарь просил у хозяина зарплату меньше предлагаемой...
К середине января я уже совсем освоился в роли американского автослесаря, вкалывающего по двенадцать часов в день с единственным уродским выходным во вторник, в течение которого удавалось хоть немного выспаться, проехаться по друзьям и магазинам, да вечером слегка отмыться и распарить ноющие мышцы в единственной русской брайтоновской бане (сейчас я их знаю уже две), где мне каждый раз становилось тоскливо от надписи - "Березовый веник - 20$", тем более, что о моем любимом, дубовом, речь вообще не шла. Откровенно говоря, работалось мне не в тягость. И хотя я работал в три раза медленнее Женьки, напоминающего по скорости ремонта ракету "воздух-земля", и не быстрее, чем второй механик - Дима, постоянно теряя время и на то, чтобы просто разобраться в незнакомых узлах и агрегатах, и на простую путаницу в дюймовых ключах, и на отсутствия более технологичных навыков по тому или иному ремонту, и на медленно проходящую привычку работать без использования гайковертов и приспособлений, зарожденную и закрепленную убогим советским сервисом, все же клиенты от меня не "отбрыкивались", а впоследствии и вовсе стали предпочитать заезжать на мой подъемник, - отчасти удовлетворенные качеством, а больше - из-за неутолимой жажды пообщаться со свежим человеком "из Союза, приехавшего в трудную минуту помочь другу". В результате, к вечеру у меня стали скапливаться 30-40 долларов чаевых, на которые я утром непременно покупал в соседней испанской лавке на всю бригаду кофе с горячими булками и сигареты, за что ежедневно обругивался Женькой с ног до головы. - Я здесь хозяин! - орал он, - Кофе и еда - мои трудности. Хочешь, скажи, а сам не лезь. Работай, лучше. С этими словами, он протягивал мне "компенсационную" десятку. - Ты на меня не ори! - защищался я, - Я с тобой контракты не подписывал. Засунь свой "чирик", вытянутый из жил пролетариата себе в буржуйскую задницу и не выпендривайся. Кстати, Женька во всю старался облегчить мне работу. Нет, он не лез с советами или с помощью, но так распределял клиентов между собой, мной и Димой, что я всегда оказывался в более выгодном положении. Ко мне шла вся замена масла, колодок, ШРУСов, шаровых, рулевых тяг, радиаторов, глушителей, генераторов, стартеров - того, что, по большому счету не требует "большого ума", но будучи коротким по времени ремонта дает возможность за день обслужить большое количество клиентов, а, следовательно, получить больше чаевых. В то же время Дима постоянно увязал в долгострое с трансмиссиями, редукторами, рулевыми механизмами. Сам же Женька брал на себя все сложные работы, требующие специальных знаний, а то и походов к компьютеру - впрыск, двигатели, электрооборудование, регулировки. Когда я сказал Женьке, что по отношению к Диме, я в этом подходе усматриваю откровенную дискриминацию и готов делиться с ним чаевыми, в меня полетел ключ на 1/2 дюйма. - Ах так! - кричал я. - Тогда с завтрашнего дня на твоей вонючей станции я организовываю мощное профсоюзное движение. Я буду председателем профкома, Дима - активистом. Мы покажем крепкие зубы гегемона кровопийцам-эксплуататорам! Вот наши требования - повышение зарплаты, сорокочасовая рабочая неделя, один час на сон после обеда, выходные дни в наши исконно пролетарские праздники - Первомай и день рожденья Ленина...Пока все! Дима, - я повернулся к механику, очки которого запотели от страха, - завтра у нас политическая стачка. Дома напишешь плакат - "долой мироедов!". Будем стоять на Макдональде и махать флагами.
И даже когда мы с Женькой начали хохотать, Дима все еще ничего не понимая глядел на меня глазами рыбы, вытащенной из воды.
...Дима - маленький лысоватый мужчина, лет пятидесяти пяти, типичный представитель касты советских инженеров, был, в буквальном смысле этого слова вывезен женой и сыном на ПМЖ. Ему нормально жилось в конструкторском бюро какого-то ящика, где он чувствовал себя на месте и совершенно не угнетался антисемитскими настроениями. Дима постоянно испытывал моральный дискомфорт от того, что он, специалист хорошего класса, исполнительный и трудолюбивый, был вынужден поменять спокойную, неторопливую советскую жизнь на тяжелую физическую борьбу за доллары. К работе он, впрочем, относился добросовестно, а нехватку квалификации дополнял ответственностью и не считал зазорным спросить совета. Мне всегда было искренне жаль этого человека, выбитого на старости лет из привычной жизненной колеи, и я всегда старался чем-то ему помочь. Если у меня образовывался перерыв, я молча подходил к Диме, отчаянно борющемуся с задними колодками и ни слова не говоря, делал другую сторону или, увидев его страшные мучения по постановке трансмиссии, бросал своего клиента и помогал Диме втолкнуть ее на место. Женька ругал меня за это, а на мои слова - "ему же тяжело, он к вечеру еле-еле ноги передвигает", отвечал: "Здесь другие законы. По-человечески - ты прав, по здешней жизни - нет".
И все же каждый вечер, закрывая станцию и бегая с Женькой наперегонки до машины с целью занять место не за рулем, а потом доехав поужинать в пустующий маленький ресторанчик, я чувствовал исключительное моральное удовлетворение от того, что у меня нет проблем, преследующих каждый день в Москве. Нет "поставленных задач", нет обязательств в чем-то перед кем-то, нет тяжелых мыслей о "завтрашнем дне". Все просто и ясно. Когда я сказал об этом Женьке, он немного подумал и сказал: "это не умиротворение, это - опустошенность, но у тебя она пройдет в Москве, а у меня - вряд ли..."
Господи! Сколько же сил и средств мы потратили зря! Сколько положили голов, сколько сгноили умов, сколько навешали орденов ради того, чтобы опередить Америку по ядерным боеголовкам, подводным лодкам, самолетам, танкам, ракетам! Зачем?
Снег пошел неожиданно и поначалу казалось, что еще пять минут, и он закончится. Всем было приятно - мне, потому что за три январских недели в Нью-Йорке сумрачная облачная погода с то и дело начинающимся дождиком и пятью-семью градусами тепла уже порядком поднадоела, русскому населению - потому что вдруг из-за прямых серых бруклинских углов вдруг дунуло ностальгической российской вьюгой, американцам - потому что настоящий снег для них был такой же редкостью и сенсацией, как падение биржевого индекса на четыреста пунктов или скандал Клинтона с Левински.
А снег все падал и падал с вечернего неба, превращаясь сначала в порошу, потом в корку и вдруг начал стремительно вырастать в сугробы. Разом оживились все каналы телевидения, ежеминутно передавая все увеличивающиеся параметры снежного покрова - пять, десять, пятнадцать дюймов... Выползшие неизвестно откуда на экраны толпы синоптиков прогнозировали метровые заносы и "страшный мороз" в 3 градуса в переводе на Цельсий.
Мы вышли вчетвером на улицу и остолбенели - снега было почти по-колено, и он все продолжал сыпать. Машины уже не ездили по Ave.X, - водители, непривычные к такого рода катаклизмам успели усадить тяжелые заднеприводные "баржи", перегородив дорогу еще пролезавшим переднеприводным малюткам, которые отчаянно сигналили, чем только нервировали окружающих. Неумелые попытки водителей выехать из сугробов напоминали конвульсии жителей солнечной Нигерии, впервые поставленных на коньки. Они сосредоточенно и целеустремленно давили на газ, злились, нажимали еще больше, буксовали и зарывались все глубже. Выталкивание двухтонных лимузинов тоже ни к чему не приводило, потому что включенный overdrive и отсутствие какой-либо попытки раскачать автомобиль не давали возможности продвинуть его вперед даже на сантиметр.
С этими словами, Женька передал Мишкин шарф Рите, нащупал в кармане ключи от Ниссана и, бросив мне - "пошли", направился по сугробам к Ocean Pkwy, прозванной русскими "Шоссе Энтузиастов", на которой была запаркована риткина Stanza. Машину уже порядком занесло, но мне удалось ее довольно быстро раскачать и набрать скорость, необходимую, чтобы не увязнуть в дальнейшем. По дороге на станцию нам не попалась ни одна машина - большинство заметалось снегом на паркингах, а остальные либо стояли брошенные посреди занесенных снегам улиц, либо безуспешно насиловались населением в попытке хоть куда-нибудь проехать. Среди этого безобразия резвились дети, неумело кидая друг в друга снежками. Ниссан хорошо греб по снегу и через пятнадцать минут мы уже грузили в багажник взятые на станции лопаты. Проехав в гордом одиночестве по накрытому сверху линией метро абсолютно пустынному McDonald Ave., мы пробрались к нашему покинутому месту стоянки, которое в отличие от любого другого времени никто еще не занял, и тщательно вычистили площадку для машины, а также прогребли снег вперед метров на пятнадцать, чтобы иметь место для стартового разгона. За время работы по Ocean с трудом проехало только три или четыре машины, провожая взглядом которые Женька произносил одно и то же слово - "русские". Наконец, сложив лопаты в салон Ниссана, мы, приятно надышавшиеся, отчищенного снегом и легким морозом воздуха, пошли домой.
Я слушал Женьку и меня не покидала мысль, что он невероятно утрирует ситуацию. Да, снега было очень много. Много настолько, что пойди он в таком количестве в Москве, каждый из нас сказал бы: "надо же, сколько снега", после чего продолжил бы делать то, что он делал до этого - точить детали, работать за компьютером, учить детей, пить водку, ездить на машине или назначать свидания.
Но оказалось, что Женька даже приуменьшил истинное положение дел. Едва мы, стряхнув с одежды налипшие снежные хлопья, вошли в квартиру, Рита бросилась нам рассказывать новости, которые беспрерывно тараторились по телевизору на всех языках, от английского до китайского, по всем семидесяти восьми каналам. В надрывно передаваемые, абсолютно панические сообщения, напоминавшие сводки боевых действий, я просто не мог поверить:" В городе объявлено чрезвычайное положение. В Квинсе под тяжестью снега рухнула крыша магазина. В первые часы произошло неимоверное количество аварий. В больницы поступили первые обмороженные. Отменялись занятия во всех школах. Государственные учреждения временно прекращали свою деятельность. Остановилось метро. Закрылись аэропорты.". Рита бегала по квартире, куда-то звонила и пыталась решить вопрос - ехать ей завтра на работу в Манхеттен или нет.
- Что ты дергаешься?! Сказали же, что метро под землей ходить будет - утром довезем тебя до станции, поедешь... - Женька пошел на кухню и поставил на плиту чайник.
- Да... Слушай, а что мы завтра будем чинить, если никто не может проехать полметра? - спросил я.
- Кто-нибудь прорвется. Да там и "долгострой" есть, - сказал Женька, имея ввиду незаконченный Каприс Классик из карсервиса, оставленный вечером на подъемнике и добавил, - а вот когда эта бадяга поутихнет... И мечтательно закатил глаза.
"Бадяга" продержалась четыре дня. В панических порывах население скупало хлеб и консервы, опустошив к исходу второго дня продовольственные магазины. Обыкновенная лопата в хозяйственном магазине стоила восемьдесят долларов. Школьники, которым строго настрого запретили посещать школы ходили с лопатами по улицам и за тридцатку выкапывали машины из сугробов.
Я смотрел на все это с какой-то тоской и во мне зарождалось чувство, близкое к отвращению. К чему вы готовились - к ядерной войне с СССР?! С нашим народом, который жил в тридцатиградусные морозы в землянках, питаясь березовой корой? Который добывает нефть в Нижневартовске, где дети не ходят в школу только при минус сорока пяти? Который годами не получает зарплату и пенсию таких размеров, что выдай ее вам даже сразу за пять лет вы умрете от голода? Который за последние восемьдесят лет больше воевал, чем жил в мире? Который истребляли в лагерях и заставляли вручную рыть каналы? Да, бросьте вы! Какие там бомбы, когда обыкновенный снегопад нанес вам убытков на сумму большую, чем наши попрошайки в Кремле выклянчили за год у Мирового валютного фонда! Ваш предел - это киношки о прорванной водопроводной трубе в туннеле и фантазии о стрельбе из всех стволов по потусторонним силам, приуроченной к празднованию Дня Независимости...
...Надо отдать должное русскому населению. Дело даже не в том, что в те дни по пустому заснеженному городу в одиночестве носились русские таксисты, отвозя закутанных итальяшек, американцев и испанцев в Манхеттен за скромную сумму в двести долларов, а все въезды в русские автосервисы были расчищены и там спокойно ремонтировали как ни в чем ни бывало приехавших клиентов. Даже не в том, что Рита, довезенная до работы, одна-одинешенка в огромном небоскребе портила зрение у компьютера. И даже не в том, что в период "национальной беды" русские выключали телевизоры, потому что им надоедало смотреть на эти судороги и включали музыку. Дело в другом. Прибывшее в США наше население оставило здесь квартиры, машины, дачи, друзей и знакомых, но оно не могло не забрать с собой умения приспосабливаться, выходить из самых сложных, порой критических для американцев и обыденных для нас ситуаций. Американцы еще долго будут удивляться, почему от русского бизнеса не поступают налоги, почему все платные каналы телевидения бесплатно работают в русских домах день и ночь, почему среди русских так тяжело приживается внедренная повсеместно система откровенного "стукачества" друг на друга, почему русские при смертельной дозе алкоголя в крови умудряются, не вильнув, доехать из Бруклина в Коннектикут и не качнувшись пройти по "полицейской линии", почему русские вызывают так мало водопроводчиков и ремонтников бытового оборудования и почему только-что приехавшие русские школьники со скучающим видом жуют жевачку в восьмом классе, пока их сверстники мучаются над уроками...
Хорошо это или плохо - вопрос спорный. Хорошо жить, когда жизнь не заставляет переживать катастрофы, но ведь однажды что-то может произойти и тогда все переворачивается с ног на голову.
...Миша, женькин дядька, владелец магазина, десятый год живущий в Америке, позвонил на станцию, когда я менял подшипник ступицы в старом "Крайслере" и проклинал тающий под крыльями снег, стекающий ледяным ручьем мне за шиворот. Поговорив с ним, Женька подошел ко мне.
...Переднеприводный "Бонневиль" 94-го года держал скользкую дорогу неплохо. Соскучившись по зимней езде, пользуясь отсутствием транспорта и широтой улиц, я с наслаждениям запускал "Понтиак" боком во всех поворотах из которых "пушечный" мотор безупречно его вытаскивал. Мишка сначала лихорадочно хватался за ручку над боковым стеклом, но к шестому-седьмому повороту он вошел во вкус и перед очередным заносом начал подбадривать меня возгласами "Эх, поехали! Ух, здорово!"
И ледяная крошка летела из-под колес и взвивалась столбом позади машины...
Маленький, тщедушный китаец с большим пакетом в руках выжидательно хлопал глазами, выискивая среди нас хозяина. Я отобрал у него пакет и, взглянув на протянутую вслед бумажку, являвшуюся одновременно и меню ресторанчика, где мы обычно заказывали обеды, и счетом, отсчитал восемнадцать долларов, которые затем компенсировались хозяином. Китаец бросил "тэньк" и исчез так же незаметно, как и появился.
"Пошли есть," - крикнул я и направился в самый дальний конец станции, где находился стол, вечно заваленный всякими мелкими запчастями, проспектами и журналами, и хотя перед обедом все это тщательно сгребалось в сторону или выкидывалось, к середине следующего дня идентичный беспорядок возобновлялся пунктуальнейшим образом.
Свой призыв я издал, исполнив в большей степени некий ритуал, хотя и призывающий личный состав немедленно побросать ключи и накинуться на довольно вкусные рисово-мясные изделия узкоглазых кулинаров, но на самом деле почти никогда не позволяющий собраться всей бригадой за столом вместе. В отличие от нашего сервиса, где механик мог уйти на обед даже посередине процесса слива масла из двигателя, здесь было не принято оставлять клиента в изможденной задумчивости бродить около подъемника и каждую минуту смотреть на часы. Исключением были лишь случаи, когда большой объем ремонта предполагал возможность мастера приступить к обеду только после вечерних новостей CNN или когда клиентами были наши хорошие знакомые или друзья, обычно и сами присоединявшиеся к трапезе. И только один единственный раз, незнакомый мне клиент предложил: "иди поешь, я не тороплюсь"...
На этот раз мой клич был услышан Димой, а через пять минут к нам присоединились Женька и его тезка - владелец соседней кузовной мастерской. Мне нравилась китайская пища, не слишком острая, разнообразная, никогда не вызывающая неприятных последствий в виде изжоги и, наряду с ощущением последующей сытости, не создающая, как обед из русского ресторана, дискомфорта переедания, порождающего непреодолимое желание, вместо того, чтобы менять тормозные диски или глушитель, завалиться не снимая обуви на стоящий около стола кожаный итальянский диван, притащенный в прошлом году мной и Женькой с "гарбича", и, отрешась от мирской суеты, сладко подремать.
Не успели мы распечатать пластмассовые коробки с едой, как к столу подошел пухленький, невысокий человек в джинсовом костюме, из под куртки которого кругло выпирал животик.
Несмотря на безукоризненность женькиной логики клиент не унимался.
Женька, который никак не мог доглодать крыло, уже с трудом сдерживал прилив справедливой ярости человека, поднятого из-за стола ради того, чтобы созерцать мутные потоки отвратительно пахнущего антифриза и явно был готов поделиться обобщенными впечатлениями и о моторе, и о клиенте, и, в целом, "об этой проклятой жизни", но я, освободившийся от приема пищи, благодаря дурной привычке есть быстро, встал и, хлопнув обладателя Ле Барона по плечу, сказал: "пошли".
Человек нерешительно шагнул за мной, ежесекундно оглядываясь, словно боясь, что Женька, вместо детального осмотра его рыдвана в срочном порядке рванет на отдых во Флориду или умрет от внезапного сердечного приступа. Подойдя к Ле Барону, или вернее к тому, что от него осталось в результате беспощадной длительной эксплуатации, я открыл капот и, убедившись, что антифриз течет из-под крышки радиатора, как можно вежливее обратился к хозяину.
Подняв машину на подъемнике, я покачал и покрутил переднее левое колесо, из которого при движении доносился звук, похожий на стон раненного зверя. Думать было нечего - кончился подшипник ступицы. Это радостное известие я и сообщил клиенту.
Я немного ошибся - подшипника в ступице просто не оказалось, потому что, когда я снял шайбу, его остатки со стуком раскатились и разлетелись по всей станции.
Клиент задумался так сильно, как, наверное, думал Ньютон, создавая свой четвертый закон.
Позвонив, он вернулся и вынес твердое решение:
Сам по себе этот маразм меня уже к тому времени не удивлял. Многие, для того, чтобы поменять масло или тормозные колодки на два доллара дешевле, полдня колесили по городу, сжигая на десятку бензина и порой возвращались туда, откуда уехали. Этот жизненный принцип - "а вдруг за углом дешевле" - настолько захватил мысли и чувства населения, что зачастую превращался из действительного желания сэкономить в некое подобие игры, охоты, приносящей порой, как говорил Гиляровский, "на грош пятаков". В данном сложном хроническом случае дело обстояло сложнее - колесо-то ставить было не на что... Когда я сообщил об этом клиенту, сделав в своем сообщении упор на то, что это именно он заставил меня "визуально и пальпаторно" убеждаться в, мягко говоря, наличии дефекта подшипника, цвет его лица стал похож на первомайский транспарант.
Но наш клиент оказался не из пугливых... Пришлось пятнадцать минут помучиться, пока мне удалось с помощью шайб как-то закрепить колесо, после чего он сел в машину и хрустя и визжа на всю улицу удалился...
Конечно, не все клиенты были похожи на этого чудака. Тбилисец Гриша, норовящий всегда, даже не для ремонта заехать прямо на подъемник, которого Женька всегда встречал радостным криком "куда ты так нагло прешь армянская морда"; ташкентец Додик, любящий приехать, помимо нужды, под вечер с бутылочкой "Абсолюта"; Марик, приятный парень, заезжающий через день поговорить о жизни и поиграть в тетрис, москвичи Сема и Юра, таксист и лимузинщик, постоянно вспоминающие покинутую столицу - эти и десятки других наших бывших мужиков так и остались неподвластными в корне изменившейся жизни и специфическому окружению. Они всегда готовы были, не считаясь со своими проблемами и временем прийти на помощь, чисто по-русски относились к карманным деньгам, никогда не отказывали в просьбах и уж, конечно, не стояли, как многие другие, "над душой" во время ремонта, чуть ли не проверяя за механиком степень затяжки крепежей, не лазали пальцем в бачок усилителя руля, не прогуливались с умным видом под днищем, не пересчитывали количество банок из под масла залитого в двигатель ;не экономили на свечах зажигания по пять долларов за дюжину и не расставались с чаевыми в два доллара, как с последней семейной реликвией.
...Однажды, когда очередной автолюбитель, который в течение всей своей жизни в СССР пару раз самостоятельно сменил в своих "Жигулях" воздушный фильтр и по этой причине считал себя непревзойденным специалистом в области автосервиса, буквально вытряс из меня душу наставлениями "как, что и куда надо закручивать", я вспомнил о созданной мной профсоюзной организации и от лица трудящихся масс выдвинул Евгению ультиматум с требованием разрешить механикам один раз в неделю, не терпеть подобные издевательства, а членораздельно, вслух сообщать клиенту все, что они думают о нем лично и отдельных членах его семьи, а также указывать дорогу, коей этому клиенту стоит отныне твердо придерживаться.
«Прав ты или не прав -- для нашего государства
это не имеет никакого значения»
(надпись на стене Бухенвальда)
Поздней осенью отцовская "девятка" умерла окончательно и беспоровотно. Купленная в 1988 году, будучи тогда еще розовой мечтой советского человека, окружаемая "лицами кавказской национальности" при заезде в Южный порт за резиновыми ковриками плотным тройным кольцом, эта машина прошла к 1997 году трудный боевой путь, превративший ее из краснощекой девственницы в кургузого заслуженного инвалида российских дорог первой группы с трижды замененным сердцем, переломанными суставами и конечностями, неоднократно проведенными имплантациями кожи и пересадками внутренних органов. Стоя у открытого багажника и любуясь задними стойками, вылезшими, после очередной рекордной загрузки кирпичей, из гнилых стаканов в салон, я лихорадочно обдумывал как пути реанимации отцовского железного коня, так и способы его утилизации и погребения.
Мои родители, простые рабочие, верой и правдой отбарабанившие на заводских конвейерах по сорок лет, за что наше щедрое и великодушное государство наградило их почетными пенсиями в четыреста целковых на душу, несколько лет назад уехали жить в деревню, откуда их можно было вытянуть в город только под угрозой расстрела. Старая "девятка" была не только их единственным способом сообщения с цивилизацией, но и, в последний год, - средством перевозки грузов для затеянного мной строительства нового деревянного дома, взамен вросшей в землю столетней избушки, кособокость которой позволяла считать Пизанскую башню эталоном вертикальных линий. Новый дом отец строил сам, иногда прибегая к помощи своих деревенских друзей, отношения с которыми поддерживались в исконно русских традициях - сегодня я тебе помогу, завтра - ты мне. Результатами такого безналичного расчета были бесплатные бетонные блоки, кирпичи, 'вагонка', окна, стекла, железо, обменянные на всевозможные безвозмездные работы, которыми отец владел в совершенстве - от запуска электромоторов на лесопилках до изготовления гробов. Впрочем, никто, конечно, не вел позорной бухгалтерии оказываемых друг другу услуг, ибо только такое "натуральное хозяйство" и позволяло еще не спившемуся и не потерявшему тяги к труду деревенскому населению показывать мозолистый кукиш нищете и голодухе, к которым их упорно подталкивали незатейливые сельскохозяйственные реформы, далеких от плуга и трактора правителей. Дня через три, разговаривая с Женькой по телефону, я поведал о постигшей нашу семью автомобильной беде, на что тот, секунду помолчав, сказал: "я знаю, что надо дяде Толе".
... В тот январский вечер 1998 года мы с Женькой задержались на станции после работы, чтобы поставить последнюю жирную точку в подготовке нашего совместного сюрприза моим родителям. Подарком, который наш отправщик машин в Россию должен был утром вместе с купленными клиентам шестью машинами отвезти трейлером в порт Элизабет, был белый полтонный грузовичок Mitsubishi, замаскированный ленивым Крайслером под Dodge Ram 50. Эту машинку Женька выудил еще в ноябре где-то на аукционных задворках за 800 'долларей', а приложенные к ней хитроумность и неиссякаемые возможности собственного сервиса превратили Mitsubishi из понурого, потрепанного жизнью и двухсоттысячемильным пробегом, закорузлого пикапа - в гордый сверкающий автомобиль с двух с половиной литровым "часовым механизмом", безупречной автоматической трансмиссией, литыми дисками с новенькой резиной, отремонтированным кондиционером, тонированными стеклами, квадросистемой и электрическими кожаными сиденьями от разбитой вдрызг дорогущей Акуры. Для окончательного придания моему отцу неотличимого сходства с Чаком Норрисом из Карамышево, мы решили приделать на крышу кабины четыре стоваттных лампы. Ослепительная яркость установленных прожекторов позволяла надеяться на безошибочное ориентирование в глухой подмосковной темноте, но допущенная Женькой ошибка в схеме подключения приводила к расплавлению предохранителя через минуту после включения фар.
Над этой проблемой мы и бились промозглым нью-йоркским вечером, когда на станцию тихо и незаметно вошел припухший, с мешками под глазами и лицом синюшного цвета, грязновато одетый человек, державший под мышкой новенький аэрбег от Nissan Maxima, именуемый в России подушкой безопасности, которую мне всегда почему-то хотелось назвать кислородной. Увидев его, Женька, безошибочно отличавший соотечественника от американца, сразу на английском сообщил новоявленному уличному торговцу, что выдранные из машины на соседней улице аэрбеги его контора на комиссию и реализацию не принимает, и посоветовал пройти с этой целью дальше по улице. Однако, посетитель, поведав путанную историю о сложном материальном положении, протянул к нам руки с аэрбегом, удивительно напомнив этим жестом вручение "хлеб-соли" при встрече высокой персоны, и попытался свалить нас с ног ценой в пятьдесят долларов при реальной стоимости в двенадцать раз выше. Я, которому аэрбег был нужен, как удочка погонщику каракумского каравана, и механик Миша, по прозвищу Мендель, задержавшийся вместе с нами из-за незаконченной замены головок блока вечнопроблемного двигателя 3.8 литра Ford Taurus, все же подошли к жалкому бруклинскому "синяку". Повертев в руках аэрбег, я пожал плечами и, оставив Менделя для дальнейших дискуссий, присоединился к Женьке, поливавшего из кабины грузовичка заумную японскую электронику неслыханными на Хонсю и Хоккайдо изречениями,. Тем временем Мендель, после небольшого успешного торга выцарапавший у торговца аэрбег за двадцатку подошел к нам и начал клянчить эту сумму у Женьки. По причине неимоверно плохого расположения духа хозяина, запутавшегося в проводах, как Давид в змеях, Мендель был внятно послан из чрева Mitsubishi в четко определенное место.
...Вообще, Миша Мендель, двадцатилетний еврейский мальчик, вывезенный три года назад родителями из провинциального Рыбинска, был весьма интересной личностью. Он быстро освоил английский, имел хорошую светлую голову и замечательные руки. На станции ему всегда поручалась самая сложная работа по переборке моторов, трансмиссий, решение головоломок с электрооборудованием. Вместе с тем, трудно было найти человека с такой ярко выраженной степенью "пофигизма" и разболтанности, которой обладал Мендель. Только мягкий женькин характер, да дефицит толковых механиков позволял Мише сохранять работу на станции, ибо положиться на его слово мог только до крайности наивный человек... Как и многие его сверстники, постоянно приезжающие на станцию, Мендель поддался моде автомобилизированного юного русского населения Бруклина на мощные машины с ручной коробкой передач, на которых они со страшной пробуксовкой срывались с места и достигнув максимально разрешенной в городе скорости тридцать миль в час мучались со сцеплением в плотных потоках и пробках.
Когда же однажды Женька загнал с улицы на станцию машину с применением бокового скольжения, они пооткрывали рты и посрамленно и тихо удалились, впоследствии не выпендриваясь перед нами своим сомнительным водительским мастерством...
...Разобравшись с проводкой, мы переместились с Женькой в кузов для замены стоваттных лампочек в прожекторах на пятидесятипятиваттные, и в этот ответственный электротехнический момент я вдруг услышал за спиной нарастающий топот бегущей толпы. Держа в руках разобранный прожектор, я не мог немедленно развернуться, а когда положил его на крышу и повернул голову, увидел до противного черное 9-миллиметровое отверстие ствола австрийского "Глока", направленного в мой правый глаз. Так как мой левый глаз не был занят изучением нарезов в стволе пистолета, я, ощущая стремительное ускорение сердечного ритма, переходящего в надрывные судороги, сумел разглядеть, что на станцию ворвалась целая банда хорошо вооруженных людей, численностью до взвода пехоты. Человек восемь накинулись на Менделя, мгновенно понатыкав в него многочисленные и разнокалиберные ружья и револьверы, и распластав худое и длинное, как жердь, мишкино тело по подкапотному пространству Торуса, а остальные обступили плотным кольцом грузовик, мешая громкими возгласами двоим коллегам, влезшим в кузов целиться в мои зрительные органы и стриженый затылок Женьки, еще державшего в руках второй прожектор.
Призвав на помощь фантазию, воспитанную в суровых условиях российской жизни, я попытался детально оценить обстановку и понять причину происходящего. Первой моей версией было подозрение, что мы стали жертвой налета местной бруклинской "братвы", но количество вооружения, громкая американская матерщина и количество сил и средств, брошенных на разборки со скромной авторемонтной конторой, едва сводящей концы с концами, зарождали большие сомнения в этой догадке, тем более, что ни о чем подобном в местной криминальной истории я никогда не слышал...
Тем временем, державший меня "на мушке" громила, сделал шаг в сторону, что позволило мне, сквозь струящийся со лба прохладный пот внимательней рассмотреть нападавших, среди которых я обнаружил трех или четырех женщин, что даже в условиях местной эмансипации плохо увязывалось с моей теорией о рэкете или бесцеремонном вытряхивании долгов. И вдруг из всей этой людской массы я внезапно выделил то ли итальянца, то ли испанца, стоящего напротив и держащего на изготовке черный "реммингтон". Сначала я даже не понял, что меня смущает в его облике и, вдруг, откуда-то из-под сознания четко и ярко выплыло главное - он был в форме полицейского! И сразу эта синяя, с железными бляхами форма стала выпирать с разных флангов толпы, не оставляя сомнения в нашей встрече с местными представителями правоохранительных органов.
Тем временем, вооруженный "глоком" "налетчик" бесцеремонно схватил меня за шиворот рубашки и, произнося абсолютно грязные ругательства, потащил вниз из грузовика, где по всем правилам полицейских боевиков расположил меня в широкой стойке "ноги врозь" на промасленном станционном полу, уперев руками в борт родного отцовского Mitsubishi. Через несколько секунд ко мне присоединили Женьку, теплый бок которого несколько скрасил мое гнетущее одиночество. Отсутствие ствола перед глазами несколько вернуло моим лихорадочным мыслям подобие стройности и позволило постараться оценить обстановку более трезво и спокойно. Собственно, в эту минуту меня беспокоил один вопрос - какое же преступление мы могли совершить, чтобы на поимку трех его исполнителей было враз брошено не менее тридцати до зубов вооруженных полицейских в форме и штатском, представлявших, по моему мнению и в расчете на российские масштабы, весь личный состав местного районного отделения полиции?! Я точно знал, что никто из присутствовавших не баловался наркотиками и не занимался их продажей, начисто отпадали убийства, изнасилования, нанесение тяжких телесных повреждений, вымогательство, бандитизм и терроризм, кражи личного и государственного имущества, взяточничество, киднэппинг и незаконное хранение оружия. И тут, когда мои потуги по восстановлению в памяти содержания уголовного кодекса уже забрели в фантастические для местных дебри об измене Родине и незаконных валютных операциях, я услышал скрипучий шепот Женьки:
Эта фраза невольно навела меня на мысль, что под дулом пистолета Женька от страха коренным образом подвинулся рассудком, что теперь выразилось в той околесице, которую он нес, стоя оттопыренной задницей в сторону шеренги полицейских, хором поливавших нас 'факами', вместо принятого в кинематографе зачитывания прав. Но тут, нас повернули лицом к работникам местных органов внутренних дел, и я с удивлением увидел, что один из блюстителей порядка что-то говорит Менделю, потрясая знакомым аэрбегом, а целое отделение копов рыщет по станции, спотыкаясь о разбросанные железяки и отчаянно матюгаясь. Между тем, пятеро полицейских отделили Женьку от меня и повлекли его в офис, а со мной наедине оставили трех человек в штатском во главе с толстенькой миловидной женщиной в форме.
"Он не говорит по-английски!" - крикнул напоследок Женька, за что тут же получил толчок в спину.
Один из полицейских достал куртку и вынул из кармана бумажник, а из него - мой "серпастый-молоткастый". Женщина полистал паспорт, переписала на клочок бумажки какие-то сведения и, протянув мне документы, произнесла:
Я остолбенел. "То есть как - не виновен?!" - хотелось закричать мне им вслед. - "Приставить пистолет ко лбу, распластать, как лягушонка на машине, ткнуть пару раз в бок дубинкой, потаскать за шиворот, проверить документы, а потом поблагодарить за внимание и признать невиновным?! Да у нас ОМОН не всегда так позволяет себя вести, но он-то работает в совершенно другой криминальной обстановке!" Пока я, барахтаясь в своих мыслях, отупело стоял подле грузовика, полицейские бойко заковали Менделя в наручники и, оставив его в спецовке, с грязными руками и лицом, поволокли на улицу. Я пошел к офису, откуда тоже вышли полицейские и торжественно удалились. Станция опустела. Женька сидел в офисе на табуретке и курил.
Мы вышли на McDonald. Я пошел прогревать машину, а Женька принялся запирать замки. Внезапно, по совершенно пустой улице с включенными маяками и завывая сиреной промчался полицейский Crown Victoria.
Поехали брать очередного Менделя за незаконную ловлю крыс у Вераззано-бридж или питье лимонада из горлышка , - мрачно пошутил я и, когда Женька тяжело плюхнулся на правое сиденье, со всей силы вдавил акселератор в пол...
Послесловие: Миша Мендель, задержанный нью-йоркской полицией в результате проведенной широкомасштабной операции по профилактике автомобильных краж, решением суда был признан виновным в скупке краденого и приговорен к общественно-полезному труду - сбору мусора в центральном парке в течение трех месяцев по одному дню в неделю.
Когда я впервые попал на аукцион, чтобы купить "стартовые" четыре машины для друзей в России, которые имели намерение немного поправить свои финансовые дела путем их последующей перепродажи, моим первым желанием было найти стул, сесть на него посредине этого бескрайнего разноцветного четырехколесного моря и пролить скупую мужскую слезу по поводу собственного бессилия. Это позже, натоптав по Скайлайну, Бордентауну и Манхайму не один десяток миль, я врывался на площадку, имея четко продуманную программу действий, обегал за час до начала торгов все интересовавшие меня места, слушал моторы, проверял работу опций, заполнял лист бумаги цифрами линий и порядковых номеров нужных мне машин, расставлял приоритеты и максимально даваемые цены, успевал поболтать с русскими дилерами об их сегодняшних намерениях и договориться со знакомыми об обоюдном "невмешательстве" в дела друг друга в случае возникновения идентичных интересов.
Это потом появились маленькие тактические хитрости, позволяющие несколько снизить цену машины путем незаметного технического вмешательства в работу мотора, в результате которого машина прибывала на линию с "трясущимися поджилками" и с таким выхлопом, будто ее двигатель работал на сырых березовых дровах; вступления в торги в первые и последние полчаса работы аукциона, когда основная часть дилеров или еще приводила в порядок невыспавшиеся мозги с помощью regular coffee, или, наоборот, уже насытив за день свой автомобильный аппетит, заполняла документы или стояла в очередях за certificate of title; покупки машин с заведомыми неисправностями, достаточно легко устраняемыми в условиях сервиса, принадлежащего другу и компаньону одновременно.
Но все это стало приходить позже, а вначале я чувствовал себя человеком, которого втечение месяца морили голодом, а потом привели на "шведский стол" размером с тушинский аэродром уставленный тысячей тонн провианта, дали в руки столовую ложку и обещали не подглядывать. Особая сложность первого выбора машин заключалась в том, что в Москве мне не вручили четких инструкций, а полученные указания "до трех литров, не ржавые, не битые, не сильно старые - ну, вообщем, по-лучше, смотри сам" в окружении тысячи автомобилей, идеально соответствующих этим параметрам, ставили меня в положение героя русской народной сказки "Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что". Первые два часа я метался от непривычных российскому глазу Понтиаков Гранд Эм к остроносым Шевроле Корсикам, от впечатляющих комфортом Фордов Таурусов к специфическим Митсубиси Эклипсам, от модно закругленных Мазд 626 к угловатым, но легендарно надежным Субару...
Результатом моей бестолковой беготни стало то, что за целый день я так и не купил ни одной машины, чем невероятно расстроил дилера, которому пришлось отложить сладкие мгновения получения гонорара на неопределенный срок. Впоследствии этот же дилер предлагал мне стать его помощником с достаточно приличной зарплатой, а тогда я героически "держал" взгляд матерого таксиста, рассматривающего "чайника" въехавшего ему в задний бампер. Удивительно, но первые купленные мной "дрова" впоследствии в России были распроданы моими друзьями "с колес", кроме одной Шевроле, на которой хозяин, день и ночь пребывающий в состоянии среднего и тяжелого абстинентного синдрома, трижды крушил ворота и стены своего гаража, изменив тем самым экстерьер автомобиля до неузнаваемости.
Мелко-оптовый экспорт иномарок в Россию, начавшийся с Европы, довольно быстро пустил свои корни и за океаном, создав в Америке целую сеть компаний и дилеров, специализирующихся на покупке и отправке невиданных заморских машин в ненасытную пасть бескрайнего российского рынка. Дешевизна сверхкомфортабельных и, вообщем-то, надежных "американцев" и широкий ассортимент американских "японцев", выгодно отличавшихся от своих европейских собратьев повсеместным отсутствием педали сцепления и прохладным нутром, вкупе с исключительно редким прибытием из-за моря откровенной "левоты", не позволяла смести с "прилавков" европейских сородичей, пожалуй, лишь из-за длительной и довольно дорогостоящей процедуры их доставки на наши бескрайние просторы, боязнью и непривычностью "автоматов", слаборазвитого сервиса и страха перед мнимым отсутствием запчастей, а, главное, дороговизной таможни на здоровенные по объему и прожорливые шести-восьмицилиндровые моторы. Да и многие дилеры пошли по пути своих европейских коллег, бесцеремонно выуживая из океана приличных и добротных машин откровенные "чипы" с мультипробегами, которые после "рихтовки" спидометра приобретали достопочтенную и респектабельную биографию, что давало сверхприбыли, окупающие подмачивание собственной репутации, ибо у большинства наших бывших соотечественников, гонящих туфту на корабли, до сих пор не может уложиться в голове, что в покинутой ими дикой и варварской стране люди влезают в интернетовский www.carfax увереннее, чем они в брюки, а на запрятанных в московских дворах станциях техобслуживания - считывают истинный пробег, например, с крайслеровского компьютера с такой же легкостью, как откупоривают бутылку пива...
Большинство наших с Женькой клиентов были моими друзьями и родственниками, друзьми родственников или родственниками друзей, людьми, которых я не просто хорошо знал, но и достаточно изучил их жизненные принципы, эстетические идеалы и степень доверия. Поэтому, когда я пригонял с аукциона Mitsubishi Mirage красного цвета, взамен заказанного зеленого Nissan Sentra или Subaru Legacy, вместо Geo Tracker, Евгений только удивленно хлопал глазами и мямлил : "тебе виднее". И самое парадоксальное, что эти немногие машины, купленные в пику заказу, почти всегда даже больше приходились по душе, чем даже пригнанные в строгом соответствии с указаниями : "Probe, с ручной коробкой, мая 1992 года, белый, с черными бамперами, красным салоном, резиной Cooper, антенной на левом заднем крыле и тонированными стеклами 0,35". Почти, но не все...
...Мой дядька, к сорока пяти годам выучившийся кое-как без посторонней помощи передвигаться на автомобиле и за четыре года сменивший "Оку" на "девятку", долго думал, прежде, чем начал потихоньку проговаривать со мной вопрос о пересадке на "что-нибудь такое". Измочалив меня расспросами практически обо всех продаваемых в США машинах - от малюсенькой Geo Metro до страдающих явным гигантизмом Tahoe и Expedition, он тщательно послюнявив пальцы пересчитал наличные и остановил свой выбор на довольно приличном американо-японском Ford Escort SW (универсал). Шесть долгих аукционных дней я потратил на поиски Escort, но все, что мне попадалось или оказывалось безумно дорогими, или не подходило по каким-то другим критериям. Вообще-то, с самого начала я не был уверен в правильности дядькиного выбора, обладающего семьей в пять персон и дачным участком в ста тридцати километрах от Москвы, поэтому когда мне попался исключительно приличный Taurus SW, даже с таможней легко укладывающийся в денежную математику, я без особых сомнений забрал его за смехотворные деньги, благодаря сильнейшему дождю и близости окончания аукциона. Тщательные исследования на подъемнике показали правильность моего выбора, однако, по сей день, дядька косится на меня из-за того, что машина очень плохо входит в "ракушку", и он никак не может привыкнуть к ее габаритам, действительно коренным образом отличающиеся от микроскопических размеров "Оки"...
Представить Америку без автомобиля так же сложно, как Бразилию без футбола или Финляндию без озер. В автомобилях едят, читают, становятся женщинами, делают прически и играют в карты. Автомобиль в Америке также обиходен, как вилка или ботинки, но наряду с этим он все же является культом нации, символом принадлежности к определенному общественному строю и уровню состояния. И несмотря на легкость управления мощными, безопасными машинами, снабженными всевозможными удобствами, автоматическими трансмиссиями, гидро- и пневмоусилителями, американцы, в своем большинстве ездят неважно. Только строго соблюдаемые скоростные пределы и достаточно высокая культура поведения за рулем оставляет статистику трагедий в благополучных пределах.
Говорят, автомобиль создал нынешнюю Америку. Я думаю, что это не совсем полное определение - автомобиль создал и американцев тоже. В массе они удивительно похожи на свои машины - мощные, прямолинейные, надежные, не держащие в уме, что на свете может быть что-то лучшее, чем Соединенные Штаты.