Бельгия всегда вызывала у меня большую симпатию. И потому, что это первая зарубежная страна, где мы выступили на соревнованиях, и потому, что в Бельгии значительно меньше немецкой педантичности, английской чопорности, французской скупости, американской однобокости, голландской развязности - тех самых явлений, которые русские в силу своеобразия своего восприятия воспринимают с трудом. Присутствующие в жизни бельгийцев оптимизм и жизнерадостность, а также сквозящий изо всех щелей, прям-таки просоветский 'пофигизм', позволяет в Бельгии чувствовать себя увереннее, чем в большинстве стран Европы.
Патрик был агентом бельгийской службы безопасности (по нашему - 'комитетчиком'), работавшим 'под крышей' инспектора по связям с общественностью полиции Льежа. Для того, чтобы его 'расколоть', нам понадобилось пару дней и полторы извилины для обобщения наблюдений. Собственно, специально никто к Патрику не приглядывался, но это мнение возникло у многих подсознательно и одновременно. Хороший английский (что является редкостью в франкоязычных странах), повышенный, какой-то липкий интерес к нашему нехитрому, кочевому быту, небывалая отзывчивость на разного рода приглашения посидеть за рюмкой водки, желание быть в курсе всех наших дел, некоторые вольности, допускаемые Патриком в присутствии лиц на две головы выше его рангом - все это явно не гармонировало с обозначенной скромной должностью... Учитывая, что мы приезжали в Бельгию с одной-единственной целью - достойно выступить на очень трудных льежских ралли, и в наши планы никак не входили такие неординарные мероприятия, как поджег штаб-квартиры НАТО в Брюсселе и покушение на короля Бельгии Луи де Роя Второго, а располагаемые нами государственные секреты не превышали знаний о степени сжатия в моторе "восьмерки" - мы относились к постоянному присутствию 'засланного казачка' в наших рядах спокойно. Бедный Патрик, вынужденный по роду службы участвовать во всех приемах русскими бельгийских друзей, сопровождавшиеся, как правило, потреблением водки в количествах, несовместимых с жизнедеятельностью слабых бельгийских организмов, регулярно увозился домой в коматозном состоянии прибывающей на выручку супругой, но верный своим должностным обязанностям появлялся на следующий день с лицом цвета морской волны, но преисполненный убеждениями, что пьянка на равных с русскими хоть и должна квалифицироваться, как попытка самоубийства, но является неотъемлемой частью священного долга по защите Отечества. За несколько лет наших регулярных посещений Бельгии Патрик значительно расширил свой кругозор в области российского менталитета, познакомившись не только с традиционным "ершом", экзотическими "Огнями Москвы" и 'бронебойным' "Северным сиянием", но и вполне сносно выучив основные нецензурные слова и выражения, практически без акцента щеголял ими в присутствии своих земляков. И все же, одна мысль не давала Патрику оснований считать свое дело по охране государственных интересов до конца исполненным - общался-то он в основном с руководителями и механиками, в то время как пилоты и штурманы, занятые с утра до вечера тренировками, и, вплоть до заключительного банкета не позволявшие себе нарушений режима (за исключением банки-другой изумительного пива "Duvel" перед ужином), явно выпадали из его поля зрения. Для раскрытия истинных намерений по нанесению ущерба национальным интересам Бельгии со стороны гоночного состава коварный Патрик задумал оперативную комбинацию, которую и попытался осуществить в один из 'тренировочных' дней.
...Однажды, рано утром, Патрик прибыл в наше расположение и, как бы между делом, спросил у нас с Сашкой о перспективных планах на ближайшие три-четыре часа. Так как мы в это время рассматривали 'легенду' на капоте тренировочной машины и прикидывали - на какие скоростные участки нам отправляться, сомнений, что мы не навострили лыжи на льежскую "улицу любви", представлявшую из себя систему публичных домов, думаю, у него не возникало. Поэтому наше "to special stages" вызвало у Патрика закономерную неописуемую радость и внезапно возникшее непреодолимое желание поехать с нами, чтобы ощутить радость скорости и понять - ради чего люди так целенаправленно пытаются свернуть себе шеи. Ни наши убеждения, что во время тренировок нежелательно присутствие в машине пассажиров, ни предупреждение "Attention! We drive very fast" не остудило горячих намерений Патрика, и он проворно залез на заднее сиденье. В отличие от Испании или Финляндии, где тренировочный режим отслеживается очень жестко, в Бельгии на тренировках можно гонять, практически, 'на все деньги'. Полицейские, учитывая, что среди участников ралли добрую половину составляют 'свои', тоже выезжающие на тренировки без навязчивой идеи выглядеть принципиальными борцами за соблюдение ПДД, стараются держаться от 'допов' подальше, а изредка попадающиеся на заброшенных дорогах местные 'чайники', хоть и бросают вслед пролетающим в сантиметре от их машин спортсменам соответствующие реплики, не сопровождают свой справедливый гнев срочным звонком с сотового телефона в отделение жандармерии. За все время тренировок, мы лишь однажды имели небольшой инцидент с бельгийским фермером.
Выехав на первую в своей жизни 'заграничную' тренировку, мы заприметили на краю большого поля грандиозную гору старых покрышек, при детальном анализе оказавшимися в большинстве вполне годными к эксплуатации в условиях, существовавшего в то время в России, страшного дефицита. Спешно командированные к этому очагу резинового изобилия механики, пока мы накручивали по спецучасткам круг за кругом, произвели не только тщательный осмотр и отбор наиболее приемлемых колес, но отсортировали их в комплекты по размерам и фирмам-производителям и уже приступили к погрузочным работам трофеев в пригнанную техничку, когда к ним медленно подъехал старенький 'Мерседес', и, выбравшийся из него пожилой человек в соломенной шляпе начал что-то удивленно говорить по-французски. Ничего не понимающие механики отмахнулись от деда, как от назойливой мухи, и продолжили погрузку, и в этот момент подъехали мы с Сашкой. К счастью, старичок знал несколько основных слов по-английски, что помогло нам выяснить, что он является фермером и так необходимые нам колеса являются не выброшенными на помойку, а куплены им для укладки на целлофановую пленку, которой в Бельгии принято накрывать плантации с овощами с целью сохранения этой самой пленки при внезапных порывах ветра. Удивившись столь расточительному подходу к вполне пригодным изделиям 'Сontinental' и 'Pirelli', мы успокоили бельгийского колхозника, что не собираемся вывозить на Родину всю многосотенную гору колес, а ограничимся только двумя-тремя десятками, на что получили безоговорочное 'добро' и уникальные по своей наивности вопросы - 'на каком поле - огуречном или свекольном мы будем использовать покрышки?' и 'а не далековато ли их везти и не лучше ли использовать в полеводстве утилизированные изделия российской промышленности?' Когда же дед узнал, что мы не горим желанием гробить его собственность на сельскохозяйственных угодьях, а намерены ее применять не для повышения урожайности, а по прямому, автомобильному назначению, он посмотрел на нас, как на умалишенных, забрался в 'Мерседес' и укатил:
:Патрик летал по заднему сиденью, как бабочка, безуспешно пытался уцепиться за ручки, от постоянных разгонов и торможений голова его моталась вперед-назад и к исходу третьего часа его 'чекистская' выдержка дала трещину, и он запросил о пощаде... Привезя его изможденное тело в клуб, мы пожелали ему 'всего хорошего' и тут партийная закалка изменила Патрику, он сильно захлопнул дверь и через открытое окно мы уловили произнесенное сквозь зубы 'crazy russian!'. Но уже на следующий день он снова был приветливым и улыбчивым...
За границей нам помогали все. В начале 90-х, когда наши 'братки' еще не вытряхивали поляков и чехов из 'мерсов' и 'БМВ', когда девчонки из 'жовто-блокидного' Закарпатья не закатывали толстым 'бюргерам' и горячим 'макаронникам' такие оргии по месту жительства, что их доморощенные 'жрицы любви' безоговорочно списывались на пенсию за фригидность и профнепригодность, когда стодвадцатикилограммовые жены бывших секретарей и председателей в 'Картье' и кроссовках еще не вызывали нервных конвульсий у дилеров по продаже недвижимости, покупая во Флориде дома за полмиллиона долларов и расплачиваясь наличными, принесенными в хозяйственной авовське, когда по баварским автохаусам и пенсильванским аукционам еще не носились, полностью обезумевшие от широты выбора, толпы российских граждан, бросавшихся на капоты Фольксвагенов и Шевроле с криками 'Мое!', когда фундаменты Эйфелевой башни и Колизея еще не были украшены памятными надписями 'Вася из Балашихи', а в Сан-Марино над магазинами не красовались объявления на нашем родном языке 'Кожгалантерея. Русским скидки', когда в аэропорте Кеннеди в Нью-Йорке еще не 'бомбил'" на такси и карсервисах бывшие директора заводов, отвозившие вновь прибывших российских граждан в Бруклин 'всего за 250 'зеленых', когда из супермаркетов наши люди не выносили в трусах и бюстгалтерах школьно-письменные принадлежности и бытовую технику - в это 'золотое' время на русских смотрели с интересом, удивлением и уважением и помогали, чем могли.
Впрочем, мы никогда, ни 'до', ни 'после', не испытывали недостатка внимания и дружелюбности. С одной стороны это было вызвано тем, что мы приезжали со специфическими спортивными интересами, а с другой - из-за умения иностранцев различать людей не по национальности, а по существу А уж когда мы пересели на конкуретноспособную технику и стали раз за разом выдавливать европейских аборигенов с пьедесталов, когда дело дошло до автографов и статей в прессе, приемов в мэриях и вручения специальных призов зрительских симпатий - тут уж от желающих 'приложить к нам руку' и вовсе не стало отбоя.
Тем не менее из всех друзей и помощников нашей особенной любовью пользовался Ори. Это был молодой симпатичный голландец, живущий в Бельгии. Ори (вообще-то официально его звали Henri) сносно говорил чуть ли не на всех европейских языках и был первым, кто протянул нам руку во время нашего стартового посещения Бельгии. Размышляя над тем, почему именно Ори стал тем человеком, к которому мы привязались всей душой, я пришел к парадоксальному выводу - этот вечноулыбающийся парень по своему характеру и образу жизни удивительно напоминал не жителя Льежа, а уроженца Бирюлево или Марьиной Рощи. Принцип "не имей сто рублей (в данном случае - сто бельгийских франков), а имей сто друзей" столь близкий нашему мировоззрению, был у него основополагающим. Создавалось впечатление, что его знают все жители города - куда бы мы не приходили с Ори - в магазин, на автомобильную свалку и в автосервис, кафе и ресторан, чей-то офис или контору по ренту машин, банк или на выставку ему тут же радостно кричали - 'Бонжур, Ори'" и создавалось впечатление, что зайди сюда премьер-министр Бельгии - такого переполоха он бы не вызвал. Ори буквально летал по Льежу на своем потрепанном 'Ситроене', он всегда был в движении и не существовало проблемы, которая могла поставить его в тупик. Причем решал он вопросы не привычным для жителей Европы путем - прямым, как фонарный столб, а подходя ко всему с чисто русской изворотливостью, предполагающей тихое перешептывание с кем-то в углу, заднее крыльцо и наименьшие затраты. Пока мы договаривались с представителями автоклуба Льежа о необходимости приобретения гоночной резины и нас заверяли, что нужная нам 'Пирелли' появится через 3-4 дня, Ори тихо улыбался за спиной чиновника, а потом, выйдя на улицу говорил, по-гагарински: 'поехали', и мы мчались в какой-то маленький магазинчик на окраине города, хозяин которого кричал 'О, Ори!' и после их двухминутной беседы на непонятном нам французском языке мы приглашались в 'закрома', где находилось искомое. Покуда выписывался чек к оплате, Ори продолжал улыбаться, а потом забирал чек, выбрасывал его в урну и, бросив нам - 'very expensive' - опять начинал о чем-то быстро говорить с хозяином, в результате чего тот громко смялся и выписывал нам новый чек с заметно меньшими цифрами. Когда вечером перед гонкой мы с Сашкой и Ори сидели в кафе за чашкой кофе, вдруг появлялись механики и понуро сообщали, что они заменили переднюю стойку и теперь 'сход-развал Опеля стал никаким', а на мягкие замечания типа 'вы, что, далдоны, до сих пор сопли жевали!?', только опускали голову ниже, Ори, улыбаясь, узнавал содержание нашей беседы, кидал на стол двести франков, опять говорил: 'поехали' и объяснял куда нужно срочно привезти Опель. Мы опять летели на 'Ситроене' куда-то на окраину (причем Ори относился к правилам дорожного движения, мягко говоря, попустительски), останавливались у кого-то дома и сигналили до тех пор, пока на крыльце не появлялся заспанный человек, и не кричал 'Бонжур, Ори!'. А через пять минут он уже залезал в 'Ситроен' и мы ехали к закрытой шесть часов назад станции техобслуживания. Человек открывал ее, переодевался, в это время приезжала техничка, и 'Опель' заезжал на стенд... Категорический отказ мастера взять деньги за работу Ори пояснял коротко: 'present for russian crew' и только принесенные из технички 'traditional russian souvenirs' в виде матрешки и бутылки 'Московской'", принимаемые с благодарностью, позволяли нам компенсировать неудобство от такого рода 'презентов'.
Однажды, на техкомиссии, когда вдруг выяснилось, что требования к толщине средней дуги каркаса безопасности месяц тому назад были ужесточены, и мы уже стояли на грани дисквалификации, Ори отвел председателя комиссии в сторонку, пошептался с ним, хлопнул пару раз его по плечу, и тот вернувшись строго нас предупредил, что 'в следующий раз он нас не допустит'. Даже отношение Ори к деньгам резко котрастировало с общепринятым на Западе скупердяйством и напоминало широту души нормального русского человека. Но особой отличительной чертой нашего друга была обязательность. Мы довольно скоро поняли, что разговаривая с Ори нельзя даже вскользь ставить перед ним проблемы - через какое-то время все пожелания сбывались, причем все это сопровождалось вечной улыбкой и никогда не отдавало ни подобострастием, ни навязчивостью, ни желанием услужить, а выглядело искренним и как-то само собой разумеющимся.
Как-то вечером мы сидели на лавочке на территории полицейского гарнизона, где бельгийцы нас ежегодно размещали, и разговаривали с Ори на довольно грустную и щепетильную тему - за месяц до нашего приезда жена Ори вдруг ушла от него, причем к его другу... Ори, конечно, очень переживал, но старался держаться молодцом и не пытался взвалить вину ни на друга, ни на жену, а упорно искал причины в самом себе. В разгар этой беседы мы вдруг заметили, что из корпуса, где мы жили как-то необычно тихо появились две фигуры, в которых, несмотря на сумерки, я легко узнал механиков второго нашего экипажа - Ушастого и Эдика. Надо сказать, что эти ребята, получившие воспитание на задворках московской области, при хороших руках и технической грамотности, отличались просто болезненным умением тянуть все, что по их мнению составляло хоть какую-то минимальную материальную ценность. Оставлять в их присутствии без присмотра что-либо не прибитое,не привинченное и не приваренное было столь же опасно, как сражаться голыми руками со стаей аллигаторов или бросать окурки в бочку с бензином. Но сейчас их продвижение вглубь территории насторожило меня особенно, так как даже при тусклом оранжевом свете уличных бельгийских фонарей я разгледел, что они были вооружены чуть ли не метровыми монтажками. Хотя до 'домушников' и 'медвежатников' 'ба не дотягивали, я все же не на шутку встревожился относительно перспектив вскрытия ими какой-нибудь местной коптерки или склада. Минут через пять я сказал Ори, что пойду прогуляюсь, но он, пребывая после нашей беседы в подавленном расположении духа попросился со мной... После недолгих поисков я обнаружил Эдика с Ушастым на стоянке, усиленно что-то ковырявших фомками в асфальте и злобно проклинавших местных стрителей дорог. Когда я сообразил - что-же делают оба чудака, то чуть не умер от смеха - они выковыривали из асфальта 'черепашек', которые отражают в темноте от свет фар и позволяют водителю ночью ориентироваться в дорожной разметке. Собственно -'выковыривали' -было сказано слишком громко: не знаю, как эти "черепашки" прикрепляются к асфальту, но чтобы добыть их оттуда надо, как минимум, вызывать бригаду украинцев, которым 'все равно шо робить, нехай гроши платют', с отбойными молотками наперевес. Ори не смеялся - он стоял в растерянности и задал единственный вопрос - зачем? Интересно, но объяснение вспотевших от решения невыполнимой задачи труженников кирки о том, что они хотели бы выложить 'черепашками' дорогу у далекого российского гаража, он воспринял спокойно и только пожал плечами и добавил: а сколько их надо? Мечты злоумышленников ограничивались десятью штуками, что Ушастый продемонстрировал Ори в виде растопыренных пальцев двух рук, и уныло воспринял мое твердое обещание эти самые руки оторвать по локоть... На следующий день, приехав с тренировки мы увидели знакомый 'Ситроен' и нашли Ори около спортивной машины второго экипажа, в которой Эдик что-то закручивал. Рядом с машиной на асфальте лежали новенькие, явно не вырубленные из асфальта 'черепашки', а на корточках сидел Ушастый и тщательно их пересчитывал...
В 1997 году в мае мы не участвовали в льежских ралли, а в июне вдруг удалось выехать на Кубок Франции. Каково же было наше удивление, когда прибыв на место и припарковав машины, мы увидели на пороге гостиницы Formula 1 французского Шалон-сюр-Сона улыбающегося Ори.
'Hi,how are you?!' - произнес он.
'Бонжур, Ори!' - закричали мы хором...
Мотор 'гукнулся' как-то сразу. С режущей глаза яркостью вспыхнули красные лампочки на щитке, пропала тяга и исчез привычный спортивный рев выхлопа. 'Приехали', - не очень радостно сообщил я Сашке и начал прижиматься к обочине. Останавливаться на скоростных дорогах (так и не выучил, как они называются в Бельгии - пусть будут хайвеями), как известно, запрещено, но в данном случае наши действия явно квалифицировались, как 'крайняя необходимость'. Остановившись, я попытался запустить двигатель, но легкость, с которой он проворачивался, подсказывала практически безошибочный диагноз - мотор уже не был укомплектован ремнем газораспределительного механизма, что влекло за собой осложнения в виде загнутых буквой 'зю', как минимум, пяти клапанов. Убедившись на всякий случай в отсутствии на положенном месте и шкива ремня генератора, и шестерни ремня ГРМ коленчатого вала, и как следствие, самих ремней, и придя к малоутешительному консенсусу, что 'не поехай сейчас 'прохватить' на боевой машине - это случилось бы на гонке', мы обсудили и приняли в первом чтении план основных мероприятий по выходу из создавшейся ситуации. Во-первых, надо было как-то доставлять машину обратно к месту дислокации, что в условиях запрета буксировки по хайвеям и автобанам выглядело проблематичным, а техничка спозаранку умотала в Брюссель, оставив только совершенно без нее никчемный прицеп. Конечно, можно было, собрав все силы нашей многочисленной делегации пойти по пути знаменитых бурлаков, однако вспомнив их изможденные лица и непрезентабельный внешний вид на популярной репинской картине, мы этот вариант отмели.
- В конце-концов, - резонно заметил Александр, - даже если наше передвижение на веревке будет пресечено полицией - можно всегда прикинуться полными идиотами и круглыми дураками, что, в принципе, не так далеко от истинного положения дел.
Во-вторых, за четыре дня нам предстояло привести автомобиль к нормальному бою, что в условиях полного несоответствия нашего гоночного мотора стандартному, выглядело совершенной утопией. Впрочем, данный вопрос, чтобы окончательно не свернуть ослабевшие от навалившихся проблем мозги, мы отложили на более поздний срок и принялись решать задачу под номером три - как вообще добраться до дома? Учитывая, что с общественным транспортом в сорока километрах от Льежа было, мягко говоря, слабовато, мы решили действовать 'с кондачка' и попытаться переложить заботы по переезду к нашему месту жительства на плечи местных 'чайников'. Предусмотрительно оставив Сашку не столько караулить бездыханный тольяттинский шедевр от криминальных посягательств, сколько, из-за неумения произнести даже два-три членораздельных звука на французском, хотя бы намертво цепляться за ручки дверей в случае попытки переправить машину на какую-нибудь местную платную стоянку, я пересек шоссе и изготовился для остановки транспортных средств, следующих в попутном мне направлении.
Я даже не успел поднять руку, как около меня затормозил 'Мерседес'. В машине, кроме водителя, молодого, лет двадцати пяти парня, находились еще пожилой господин в очках и дама такого же возраста. На французский лепет я отрицательно помотал головой и, услышав 'a little' в ответ на стандартный 'do you speak English', извинился и сообщил, что несмотря на испытываемые нами трудности и необходимость попасть в местечко Vottem, я не смею беспокоить такое количество людей одновременно. Вместо того, чтобы немедленно уехать прочь от подозрительной личности с грязными, после исследования мотора, руками, да еще ловящей попутку в глухом лесу вдали от цивилизации, все трое хором на разных языках стали зазывать меня внутрь. Расположившись на заднем сиденье я еще раз уточнил необходимое мне место и мы поехали. Бабулька на довольно понятном английском принялась меня расспрашивать о житье-бытье и скоро вся семья уже знала о русских гонщиках, терпящих бедствие вдали от Родины. Так за разговорами мы подъехали к виадуку, на котором мой путь продолжался уже по перпендикулярному хайвею, и я запросил об остановке, чтобы попытаться пересесть на другую машину, на что женщина замахала руками и сообщила, что их долгом является доставка меня в необходимое место, а не выбрасывание из машины на произвол судьбы. В это время водитель машины (это был их сын)проехал съезд с хайвея, но сообразив, что промазал, хлопнул себя ладонью по лбу и, снизив скорость, взял вправо и остановился. За эту халатность он тут же получил строгий нагоняй от бабульки, которая, вернувшись к английскому, объяснила мне, что Жак всегда был рассеянным и невнимательным и она просит у меня извинения за то... ( я потянулся рукой к дверной ручке)..., что их русскому другу теперь придется... (я потянул ручку на себя) ...проехать с ними лишние пятьдесят (!) километров, так как следующий съезд с хайвея находится через 25 км, а сдать сто метров задним ходом им не позволяют действующие правила дорожного движения. Так как никакие мои возражения в расчет не принимались, и движение машины возобновилось, мне не оставалось ничего иного, как покориться судьбе и успокоить себя мыслью, что Бельгия имеет площадь, слегка превышающую Московскую область и, в любом случае, к вечеру мне удастся попасть в столь необходимый Vottem. Все оставшееся время нашего путешествия я, сгорая от стыда, выслушивал переводы извинений водителя за причиненные мне неудобства. Наконец, 'Мерседес' причалил к шлагбауму перед въездом на территорию, где мы размещались. Вся семья вышла со мной из машины и женщина спросила - не стоит ли им подождать, и в случае, если у меня опять возникнут затруднения, отвезти меня в любую другую точку Бельгии? Я учтиво отказался, но в заключении допустил ошибку, от которой я испытываю сожаление до сих пор...
Я спросил - не должен ли я расплатиться за оказанную мне услугу, и если да, то в каких размерах? Надо было видеть лицо - она посмотрела на меня глазами врача психиатра из знаменитой московской клиники им. Сербского во время приема шизофреника. К счастью, перевода моей глупости не последовало, мужчины сердечно пожали мне руку, вся семья вернулась в машину и моргнув на прощанье фарами уехала...